Вертепъ «ЗГА» - сингл Intman 4870

1 ЗГА

Автор музыки: Андрей (Худой) Васильев.
Автор текста: Роман Смирнов.

В записи принимали участие:
Роман (Владимирович) Смирнов – текст, голос;
Андрей (Худой) Васильев – аранжировки, сведение, мастеринг.

Запись голоса на студии: «Vid-Studio» (Владимир Иванов).

Фото обложки – автор неизвестен.

ЗГА

I

«Но до трагедий ли нашему черствому веку»?
Лба не печальте – иного спасения нет.
Белый экран потолка, побеждая квадратные метры
Явит окно из эвклидова мира в свет.

II

Я не помню когда впервые
они пришли.
Я считал, что я одинок
и это болезнь.
Я лекарства искал и слез
Чьей-то жалости.
Мне хотелось нежной руки в моих волосах.
Мне хотелось себя рассказать
насквозь.
Я хватался за острые углы
считая, что это ступени
которые могут помочь
вырваться, но обдирал
сердце.

И вот они пришли.
Первой была моя мать.
Она руки скрестила на груди и в лице ее
была гордая тайна, с которой
она ушла.
Она была вам сумасшедшей.
Ее трепетно берегли китайцы
умевшие видеть руками.
Просили ее беречь
но тех, кто руками слеп
нельзя научить думать сердцем
и поступать душой
не поступившись душой.
Она, моя мать, имела
какую-то тайную связь
со всеми, кто посетил
меня по ее следам.

За ней, прерывая цепь
ныне во здравии спящими
два деда ко мне пришли,
сели на край кровати и жилистые их руки
покойно легли на колени.
В жизни они никогда,
так никогда и не встретились.
Значит, можно признать,
Что, следуя по горизонтали
две параллельные встретиться имеют шанс
только найдя вертикаль.
Но, не смотря на то,
что их познакомила смерть
как они были похожи
внук запорожской вольницы с доброй долей цыганской крови
и пьяный тверской мужик.
Были похожи мной.
Мною, еще не рожденным.

III

Свинцовая ночь.
Мост взведен как курок у виска.
Остается ждать.
Скоро,
как бывает только в кинематографе,
медленно
он начнет опускаться.
Скоро…
но прозрачен и вязок реки циферблат,
и не цифр, и не стрелок.
Только
якорь и «якорей не бросать»
но это – краской на камне.

Время –
реки текут, но не горизонтально
а внутрь.
Время
бесконечно глубоко
стоит только не НА а СКВОЗЬ
взглянуть циферблат.
Можно
на часы и минуты время разбить
(расколоть, раздробить, расчленить и разрушить)
но тогда
это то, что вы сделали с ним
но не Время.
Время –
только воздуху больше набрать
чтобы пульс остановился.
И пройдя
сквозь радугу мазутной пленки
можно преодолеть и часы и минуты, но тогда
как ворота над головой радуга вновь замкнется
собирая нимбы кругов в одну точку
не на часы и минуты
на Время.

Пульс ударит в висок,
это что-то навроде погони,
но удар, даже самый смертельный –
это не больно.
Больно,
то, что случается после –
обида и гнев.
Так что здесь он уже не догонит –
постучавшись и никого не застав
он поплетется прочь.

Дальше – Время –
блаженное НИЧЕГО.
Это так огромно.
И мудро.
И так трудно.
Словно крещенье по вере.
В водах Времени.
И если суметь
и отдаться теченью Его
без минут и часов
и подсказок звенящего пульса –
это причастие.

Дальше –
пусть опускается мост,
пусть боек ударяет о капсюль,
пусть раздастся единственный выстрел
предназначенный мне –
упадет горячая гильза на мостовую
и порхнет дымок из ствола смерти.
Это будет в 4 ч. 15 м.
и спустя 0,15 секунды
пусть на мой фиолетовый пуссер
алой струйкой сольется пульс
как щенок, потерявший хозяина
беспомощно цепляясь за джинсы
и беспризорно остывая на граните набережной.
Это будет в 4 часа 15 минут 0,15 секунды.
Это не лишено драматизма
и, возможно, моими знакомыми
обсуждаться, какое-то Время,
это будет, но лично ко мне
отношения не имеет…

Татуированное дно реки…
Это татуированное небо.
Это время, татуированное звездами
как молчание татуировано смыслами.
Звезды это жидкий кристалл.
Мне когда-то казалось –
это солнце играет в воде,
это просто осколки солнца.
Я, возможно, был прав в догадке,
сейчас
знаю точно и вижу точно, что Время впадает в солнце
вытекая из глаз его.
Это слезы.
(Интересно 4,15 скоро было или будет давно)?
Я укутываюсь в пурпурные волны Времени
словно в царственный плащ
возвращаясь в утробу Его.
блудный сын твой, Время,
я вернулся.
Свернувшись в калачик
маленькой жемчужиной тихо ложусь в твою раковину.
перламутровые губы сводятся в поцелуе.
Ты принял меня, Отец.
Я забыл,
я уже не помню
всего,
что случалось в разлуке.
Это было как сон.
Теперь –
Я проснулся.
Благослови.

IV

Было Слово –
Явило Древо
Небу плод
Разорвав твердь,
Но тоскою о сыне Дева
Обращает свой род
В Смерть.

Он ладонями пал на ветви,
Он глаза окунул в синь –
Человеческий Сын
Смертью
Обращает свой род
В Жизнь.

V

Перебирая все оттенки смыслов,
слогов, созвучий в имени своем
он их гранил, оттачивал, лелеял,
дыханьем обжигал и терпеливо
переплавлял в один звенящий звук
которому не суждено прерваться
даже тогда, когда его дыханье
ослабнет, не вместив того,
что заключается в последнем слоге
который он не в силах произнесть
боясь свести уста в согласном звуке.
Последнем звуке – потому что с ним
придет молчание как неизбежность
и откровение ценою в смерть.

VI

И тогда он увидел мир.
Лишь тогда, когда с ним расстался,
Лишь тогда, когда чья то сила
Оторвала его от мира.
Он сначала хватался за смыслы,
за понятия, восклицанья,
Он придумывал оправданья
Для себя и для тех, кому
Он не сможет уже открыть
То, что с ним в этот час случилось.
Так хотелось ему вернуться
Чтоб утешить тонувших в крике,
Чтоб утешиться самому
Рухнув навзничь в колодец темный
И падением обрести
Вновь движенье каких-то смыслов,
Темных следствий, причин, привычек
И надежд, чтобы снова ждать,
Так как-то, что теперь случилось
Будет принято неизбежно
Вновь, но только ему казалось,
Что когда это вновь случится
Он не будет застигнут внезапно.
Он сумеет прийти иначе
К этой необоримой черте
За которой (сейчас он понял)
Все, что прежде его томило,
Все, что в нем отзывалось песней
Переплавлено будет в свет.

Неподвижно лежали руки
На груди и иным казалось,
Что вот этим последним жестом
Он нелепо хотел удержать
В теле то, что рассталось с телом,
То, что этот остов холодный
Наполняло собой и смыслом.
Смыслом имени Человека.

Он все ждал, что его окликнут,
Назовут, и тогда он встанет.
Так хотелось ему подняться
И свидетельствовать о том,
Что горячие эти слезы,
И горящие эти губы,
Что к холодному лбу его
Припадают в слепой надежде
Не нужны ему, так как тот,
Тот – вобравший в себя их скорби
Был не он. Да, уже не он,
А лишь то, что он им оставил
Для того чтоб они могли
Насладиться тяжелым криком
Вырастающим в них из страха
Перед этою вечной тайной
Приоткрывшейся для него.

VII

Забыть все звуки словаря
Враждебных площадных наречий,
Хранить растраченные зря
Слова родной российской речи.

Беречь как всадник стремена,
Да будут временем щадимы
И всуе непроизносимы
Святые эти имена.

Живые эти имена
Живящие мой жадный череп
Собой наполнят и отмерят
Завещанное мне сполна.

И на суде, в предвечный час,
Перед свидетелями Слова
Покрытый язвами Иова
Не опущу я глаз.

VIII

Я поливаю цветы
Они улыбаются мне
Вот и вся моя родня,
Где-то наверно есть ты
Я счастлив вполне
Скоро ко мне придут мои друзья.

Мы будем пить вино - нам есть, что вспоминать,
И может быть - чем дальше жить,
Мы каждый вечер знаем, чем себя занять,
Ну а сейчас мы будем пить.

Я поливаю цветы
Они улыбаются мне
Вот и вся моя родня,
Где-то наверно есть ты
Я счастлив вполне
Скоро ко мне придут мои друзья.

Нам есть, что спеть и есть где головы сложить,
Нам с этим крупно повезло,
Пусть наше время нас не научило жить,
Но наше время не прошло.

Я поливаю цветы
Они улыбаются мне
Вот и вся моя родня,
Где-то наверно есть ты
Я счастлив вполне
Скоро ко мне придут мои друзья.

И если, друг, теперь тебе не по себе,
И если вдруг крутой облом,
Вино в стаканах, сигареты на столе,
Утро на пороге, а ночь за окном.

Я поливаю цветы
Они улыбаются мне
Вот и вся моя родня,
Где-то наверно есть ты
Я счастлив вполне
Скоро ко мне придут мои друзья.

IX

Перво наперво (единичный случай)
Раздвоенность меня -
Расстроенность души,
Четвертование тела.
Распятие – Свыше!
Но шестикрылый – не спас.
Семисвечник – сгас.
Восьмое чудо света
Взорвал девятый вал.
«Десять заповедей Божьих»…
Хорошая подстава –
Десять на одного.
Двенадцатый удар
Отправляет в нокаут.
В ноль.

X

Я убрал свое имя из списка
В военкомате
Я убрал свое имя из списка
В моем районе
Я убрал свое имя из списка
В моем городе
Я убрал свое имя из списка
В моей стране
Я убрал свое имя из списка
В этой войне
Я убрал свое имя из списка
А кто-то упал
Я убрал свое имя из списка
А он не вернется
Я убрал свое имя из списка
А я не смотрю в глаза
Я убрал свое имя из списка
Его матери
Я убрал свое имя из списка
И вот, наконец
Я убрал свое имя
Я – убрал
И вот – наконец…

XI

«Трепещу, приемля огнь»!
Огнь причащающий.
Всем чувствам остывшим взамен –
Пламя трепета духовного.
Пламя жгущее и радостно обжигающее.
И распрямляются плечи.
Расправляются плечи окрыленные крестом.
Окрыляющим причастника огнь вкусившего.
И трепещут крылья креста моего.
Пламенем кротким трепещут.
Опаляя сладчайшей молитвою душу мою.
Любовь и слезы вкусившую.
Ибо Господь мой – Любовь.
А радость и слезы несу я к престолу Его.
И… трепещу, приемля огнь.
Восторгаюсь от помыслов –
этих последних поспешников мира сего.
Мира сего – чей удел – тление.
Тление в очищающем пламени.
Причащающем свету нетварному.
Высокому Кресту Твоему.
Животворящему кресту.
В жизнь отворяющему Вечную
Врата Царствия Господа Царя моего.
Распахнувшиеся как крылья
Тем, кто может вместить
Крест.
Да будут счастливы те
Кто ни от мира сего.

XII

Ты в этом лучшем из миров найдешь признанье и презренье
Когда сквозь суету и пенье обезумевших кликуш
Преодолеешь тот магнит, который тянет поколенья
Туда где бродят только тени невостребованных душ.

P.S. Я – памятник себе!